21 сентября 2021, вторник
Областные новости
21.09.2021
В первом полугодии 2021 года в Пензенской области совершено 111,3млн операций с помощью банковских карт, что на 23,4% больше, чем в январе-июне прошлого года.
20.09.2021
Обсуждение результатов народного волеизъявления, проходившего в регионе с 17 по 19 сентября, опубликованы на интернет-платформе «Экспертный клуб».

Яндекс.Погода

Мы – кузнечане

26.08.2021

Как мы жили в годы войны

Мне в данный момент 84 года, я – дитя войны. Хочется вспомнить, как она начиналась.

Мне было неполных четыре годика, моей сестре Капиталине – 17 лет. В субботу, 21 июня 1941 года, нас вместе с мамой привезли в село Комаровка, отметить какое-то торжество. Ночевали рядом с плотиной, как сейчас помню, она была сделана из толстых широких досок, окрашенных голубой краской. Рано утром приехала машина-полуторка, водитель подбежал к отцу, они пошептались, и отец сказал: «Я срочно в город, скоро приеду». Оказалось, что началась война. Отец мой, Александр Васильевич Иванов, 1902 года рождения, работал на овчинно-шубном комбинате главным механиком. Должности главного инженера как таковой не было, всеми производственными делами занимался мой отец. У отца была бронь, и как специалиста на войну его не брали.

Но он всё-таки добился призыва на фронт. Перед тем, как отец ушёл на фронт, я заболел скарлатиной. Папа сам меня привёз на своей лошади в поликлинику на ул.Комсомольской. Врач только глянула на меня, сразу распорядилась срочно на казённой лошади отвезти меня в земскую больницу. Была глубокая осень, на улице был снежок, папа приехал проститься со мной. Он приехал на своей лошади, с ним был его кучер, дядя Андрей, лошадь меня хорошо помнила, стала лизать окно… Так я в последний раз видел отца. Уезжая от меня, папа говорил: «Я скоро вернусь, сынок».

Когда от него перестали приходить письма, мама решила обратиться к военкому, чтобы по линии военкомата сделали запрос в госпиталь, в какую часть он попал после ранения, последнее письмо от него было из Рязани. Раньше письма с фронта получали аккуратно, в последнем письме было нарисовано лицо отца карандашом, на лице виден шрам – от левого глаза до низа губы, рисовал перед зеркалом. Рисунок смотрелся как фотография.

Военком заявил: «Принесите письма с фронта, желательно все, чтобы знать, по каким каналам его искать». Мама, не подумав, собрала все письма, включая последнее письмо из госпиталя в г. Рязани, и отдала секретарше. Надо бы взять расписку, опыта-то никакого в таких делах не было. Прошло какое-то время, пришли за результатом поиска: сведений пока никаких не было, и мы захотели взять письма обратно, но секретарша нам ответила, что письма хранить негде и их сожгли. Мама громко заплакала: «Зачем же так поступать с письмами, ведь это последнее, что у нас было, последняя память детям, мне да и всем родственникам». Чтобы успокоить маму, секретарша военкома прочитала заявление моего отца о том, чтобы его как коммуниста отправили в действующую армию. Он своего добился.

Мама определила меня в садик, до этого времени меня воспитывала баба Луша, неграмотная, но сколько она знала сказок, небылиц, придуманных ею самой! Учила она и меня что-то рассказывать, я старался. Начальную школу бабы Луши я освоил на «хорошо».

Мама работала в бухгалтерии комбината бухгалтером-кассиром. Первые дни провожала меня в садик, а затем я сам добирался – машин по городу ездило мало, никто не переживал, да и дороги совсем не чистились. Хозяева домов расчищали тропинки, и то ладно. В садике практически все были такие, как я, – сироты-безотцовщины. Девочки и мальчишки в группе держались как одна семья. Зимой катались на санках. Двор в садике был большой, с уклоном, катались вдоволь. На музыкальных занятиях к каждому празднику готовили программы для утренников, на один из концертов приехал директор О.А. Балашов, посмотрел и предложил: «А что если ребятишки выступят в цехах комбината?». Сказано – сделано. Рояля на выездные концерты не возили, музыкальный работник Чубарова хорошо играла на аккордеоне, так что никаких проблем не было. Репертуар был разнообразен, исполняли русский танец, украинский гопак и другие. Все – в костюмах. Костюмы гладили утюгом на углях, электрических утюгов не было. Того, кто пел или читал стихи, ставили на стул. Выступали в цехах в обеденные перерывы. На производстве работали в основном женщины, мужчины воевали. Родители, глядя на своих деток, плакали. После концерта каких только слов мы не слышали! А мы от смущения шаркали ногами, склоняя голову набок, слушали и были горды. Выступали, кроме комбината, в клубе, который находился на территории цеха кожсырья на ул. Орджоникидзе. Клуб был времянкой, основное его помещение занимал госпиталь, мы и в нём выступали. Выступали и на швейной фабрике комбината, где шили полушубки, шапки, рукавицы, всё для фронта. В цехах работали сплошь одни женщины. Я в основном пел фронтовые песни: «В землянке», «Летят перелётные птицы», «Соловьи. Соловьи», «Родина», «Вижу чудное приволье, вижу реки и поля, это русское раздолье, это родина моя». Пели песни, которые исполнялись на радио Бунчиковым и Нечаевым.

Пребывание в садике шло по распорядку дня, ночевать домой я ходил редко. На Марах жила родная сестра моего отца Елизавета Васильевна Заречнова, у неё я прожил всё детсадовское время.

1944 год. Мама привела меня в школу №8 по ул. Московской, около речки. Директором школы был Пётр Петрович Мещанинов, моей первой учительницей – Вера Михайловна Александрова. В первый класс набрали ребят и девочек из близлежащих кварталов, в основном района Карпат. Все пацаны курили махорку, я один не курил, и потом никогда не курил. Некурящего меня уважали все.

Вспомнил интересный случай на уроке математики. «Володя Кремляков, иди к доске. Пиши: к одному прибавить два, сколько получится?». Володя поднял голову вверх, задумался. Вера Михайловна стала рыться в своей сумке, вынула сначала денежку в 3 руб. Все в один голос: «3 рубля». Затем красную тридцатку, опять в один голос: «Тридцать». Тридцать три рубля. Выложила следующую: «А это сколько?». Все в один голос: «5 рублей». «Сколько получится к одному рублю прибавить два рубля?». Все хором: «Три рубля». Хохоту было на весь урок. Мы, дети войны, рано научились знать цену деньгам. В дальнейшем урок математики начинался с фразы: «50 рублей и 50 рублей, сколько будет?». Все, смеясь дружно, отвечали: «100 рублей». Считали хором, математика всем пришлась по душе. В школе всё было интересно, всё было в новинку.

Вера Михайловна отсутствовала на одном из уроков. Провёл его Пётр Петрович. Он стал нам рассказывать про космос: «Вы доживёте до того времени, когда космические корабли полетят в космос. Вы доживёте, а я нет, старый я. Завидую вам». Учебников новых практически не было, учились по учебникам 20-30-х годов. Один учебник был на троих-пятерых. Тетради покупала мама на базаре, дорого, это была роскошь, чернила – тоже с базара. У девчонок были чернильницы, пером писали №88 или №11. Что я делал – на остриё пера наматывал нитку, украдкой макнёшь в чужую чернильницу и пишешь с пол-урока, свою чернильницу в школу никогда не носил, и это вошло в привычку.

Во втором классе принимали в октябрята, а я всё время ходил в церковь. Октябрёнком я не стал, в дальнейшем и в пионеры не приняли. Всю жизнь прожил беспартийным. В пионерском лагере играл на горне, приходилось носить галстук. Скрывал, что я в пионеры не принимался. Помню, как брали обязательство помогать пожилым людям: принести воды, наколоть дров, всё это делалось без принуждения. Хорошо помнится, как в большую перемену Вера Михайловна приносила в класс в ящике от стола булки – их давали бесплатно. Хлеб покупали по хлебным карточкам. В классе часто кого-то не было, и мы всем классом говорили: «Вера Михайловна, мы никому не скажем». Говорили так для того, чтобы булка не пришедшего на занятия ученика досталась Вере Михайловне.

Конец 1970 года. Я работал механиком по ремонту телевизоров. Радовался, когда Вера Михайловна позвонит

с просьбой посмотреть, что там с её телевизором. Она всегда говорила: «Сколько у меня было выпусков, но такого дружного класса не было никогда».

До войны отец и мама ездили на родину мамы в

с. План и привезли козу Райку. Так бог велел. Удойная была коза. Всю войну мы прожили с козьим молоком. Держали кур до 25 штук, сено для козы покупали на базаре. Летом прогоняли стада по нашей улице Стекловской: два стада коров и мелкий рогатый скот. Это было в войну. Загадка, как люди в таких условиях смогли содержать скот. Стада паслись на Корсунской горе, родников на горе было много, пей – не хочу. Сажали картошку, места под посадку давали рядом с аэродромом. Начиная от улицы Чкалова до Алексеевки на голых полях сеяли просо, потом молотили его: стелили брезент и цепами молотили. Сажали тыкву, из неё мама делала вкусную курагу. Половину участка засаживали картошкой: семенным материалом были глазки, вырезанные из картошки. Мама боялась остаться без картошки, перестраховывалась, поэтому вторую половину засаживали целой картофелиной. В итоге вырастали одинаковые клубни, что из глазков, что из целой.

В церковь ходили каждые выходные, праздничные дни. Рядом у церкви схоронена моя бабушка по отцовской линии Степанида. Денег нищим не давали, в основном конфеты-подушечки, лепёшки своей выпечки. Да и нищих было мало. Почему я любил ходить в церковь? Мне нравилось, как по престольным праздникам пел в Казанской церкви хор, в основном из пожилых мужчин. Особо хочется выделить басы, два работника на железной дороге обладали редким голосом профундо (глубокий бас), поётся на октаву ниже. Один из них – машинист паровоза Тележников. Я, хотя и маленький, сумел заговорить с дядей-басом. Меня удивляло, что он разговаривал простым мужским голосом, а пел такие низа, что дрожь берёт. «Откуда ты такой любознательный?». Без мамы я никуда, она смеётся: «Сынок мой любит ещё один голос, когда поёт Надежда Ивановна Барышникова (контральто), редкий самый низкий женский голос, только и слышу: «Мама, послушай, как поёт наша соседка тётя Надя».

Сестра её, Любовь Ивановна, была начальником паспортного стола, в войну и после войны. Любил с мамой ходить в городской театр, кассиром в театре работала Антонина Георгиевна Лозицкая, мать Людмилы Лозицкой. Они стали подругами, так как у них в один год и месяц с разницей в три дня родились дочери Капиталина и Людмила. Вот случай, который их соединил. Иногда мы заходили к Лозицким в гости, отец Людмилы встречал в дверях с поклоном, мама тоже отвечала на приветствие, было всё это искренне. Я говорил: «Здравствуйте, дядя Лёша». В театре, на входе, контролёр дядя Митя Журин пропускал нас без билета, ходили мы на все спектакли. Я ничего не понимал, но мне нравилась публика: люди старались быть красиво одетыми, в антрактах гуляли по фойе и радовались встречам. Походы в театр привили мне любовь к музыке, рисованию.

Разруха, голод… У нас был общий двор на два дома. Когда уходили, на замок ничего не закрывали, колышек давал знать, что дома никого нет. Директор 8-й школы Пётр Петрович Мещанинов, видно, был в дружеских отношениях с председателем горисполкома Александром Гавриловичем Семёновым. Он часто посещал школу, бывал на уроках, расспрашивал, выслушивал, как и на что живём. А.Г. Семёнов организовал экскурсию на обувную фабрику. Собралось нас, ребят и девочек, не менее пятидесяти, на проходной у нас всех сняли мерку ступни. Мы ходили по цехам. В фабричной столовой нас угостили обедом, а на выходе с фабрики нас ждал сюрприз – девочкам подарили сандалии, а мальчикам – ботинки. Забыть такое нельзя.

Получив по карточке хлеб, мама делила его на три доли. хочешь – в раз съедай или расходуй на своё усмотрение. От своей доли я отрезал кусок и бежал на небольшой базар у речки, что рядом с моей школой. Там продавал хлеб и покупал баночку сквашенного топлёного коровьего молока с пенкой – денег хватало. Покупал конфеты, на рубль давали 2 штуки. В свободное время мы, пацаны, ходили к чугунному мосту, здесь ставили вагоны с початками американской кукурузы. Для разгрузки в пакгаузы заготзерна нас набиралось человек 10, корзинами носили початки в пакгауз. За работу получали початками. Домой несли початки, как поленницу дров – они были толстые и длинные. Моя сестра умела варить кукурузу: подсолит её, и кукуруза становится слаще.

С салазками ходили на железную дорогу, район депо, где выгребали шлак из топок, в шлаке находили целые кусочки угля, набирали ведра по четыре. Уголь покупали те, у кого были буржуйки. Родители с нас денег не спрашивали, мы тратили, на что хотели, самостоятельными были все.

2 февраля 1943 года стало днём полного разгрома фашисткой армии под Сталинградом. В середине февраля прибыл первый эшелон с пленными немцами из Сталинграда. Эшелон поставили перед чугунным мостом, немцы выходили из вагонов на построение в колонну, вели их по ул. Стекловской, потом – через мост по ул. Московской в гору, на Карпаты. Дальнейший маршрут неизвестен. Колонна была длинной, сопровождали военные с винтовками. Народ выбегал смотреть на немцев, заодно старались передать что-то из еды. Мама моя тоже так поступила: «На, передай», и даёт мне узелок. Я маме говорю, что они же нашего папку убили, а им еду за это? Мама отвечала: «Это не они, а Гитлер». Вот такие мы гуманисты, за всё плохое отвечаем добром.

Летом ходили гурьбой в лес, собирали всё, что растёт: ягоды, грибы, шишки для самовара, собирали и хворост, с дровами было плохо. Ходили всей улицей в кинотеатр «Октябрь» смотреть кинофильмы. Лазили на гору Карпаты, домов там никаких не было – раздолье. В Долгушинских лесах (в основном дубняк) в некоторые годы жёлудей было столько, что все не собрать. Набирали их на продажу, покупали те, кто держал свиней. Надо было видеть, с каким удовольствием свиньи уплетают жёлуди.

Военные годы прошли, было много хорошего и плохого.

9 мая, раннее утро. Сколько было радости – война закончилась! Мы, дети войны, умом были намного старше своих лет. Видя участника войны, инвалида, старались чем-то помочь, сострадание было в наших душах. Сколько живу, помогаю старикам, инвалидам, в основном починить телевизор, посмотреть зажигание в машине или топливную систему. Мы – дети войны.

Вениамин ИВАНОВ

 

 

 

 

Оставить комментарий